«Как пытали, так и пытают»: Сергей Бабинец о пытках, правах человека и Чечне

Правозащитная организация «Комитет против пыток» работает в Оренбурге с 2007 года. Летом оренбургскую ячейку комитета снова возглавил Сергей Бабинец, который долгое время работал в Москве, Нижнем Новгороде и Чечне. Влад Фельдман поговорил с ним о пытках, самоубийствах, Чечне и правах человека.

— Насколько пытки распространены в России?

— Я более чем уверен, что нет ни одного региона, где не пытали бы правоохранительные органы. Более того, нет ни одной страны, где бы не пытали, — это не только российская проблема. Даже если брать практику Европейского суда, жалобы приходят изо всех стран, которые туда входят: Франция, Италия, Турция, Великобритания, Латвия, Литва. Тройка лидеров — Турция, Италия и Россия. Но другие страны не очень сильно отстают.

— На пикетах вы выходите с плакатами «Каждый пятый житель России подвергался пыткам». Откуда такие цифры?

— Каждый пятый — это исследование, которые мы проводили в середине 2000-х годов по всем регионам России. В прошлом году мы также проводили исследование, но там статистика поменялась: оказалось, что каждый десятый. Последнее исследование проводил Левада-центр. Там было 53 региона и 3400 опрошенных.

— Вас ведь не любят сотрудники правоохранительных органов? Иногда можно услышать такую позицию: преступникам только дай возможность, они выдумают сотни жалоб, оговорят следствие, только бы за свои дела не отвечать, а общественники  им помогают… Сколько случаев подтверждается из общего количества заявлений?

— Небольшой процент. Одно из десяти. И дело не в том, что люди врут. По большому количеству заявлений мы не можем собрать доказательства. Есть показания человека, травмы в тюрьмах практически никогда не фиксируют. Человек избит, а врач говорит, что ничего не видит. На суде по делу замначальника ИК-3 врач сказал, что ему запрещали фиксировать побои, вырывали страницы.

Если нет медицины, нет камер, доказать практически невозможно. Человек говорит, что его избили, завели в закуток, где нет камер, нет свидетелей — как мы это доказывать будем? Никак.

На словах мы дело не можем довести, да мы даже не можем верить человеку. Он приходит — мы ему не верим. Говорим: докажи, что тебя били. Бывали случаи, когда человек говорил: «А я хочу мента посадить!» С этим не к нам.

Один раз к нам пришел мужик и сказал, что его избили. Мы приходим в полицию, рассказываем, спрашиваем их версию. Мы всегда стараемся общаться с полицией. Часто отказывают и говорят, что будут общаться только со следователем, но иногда соглашаются, даже видео показывают. Так и тут, показали запись: наш заявитель сидит в патрульной машине и начинает биться головой. Мы сняли копию, вызвали заявителя, показали ему и спрашиваем: это что такое? Это не один раз было.

— Какие люди чаще всего становятся жертвами?

— По своим делам мы сейчас создаем единую базу данных. За все время к нам поступило свыше двух тысяч заявлений. Мы их анализируем, и на самом деле разброс очень большой: начиная от людей, которые ведут асоциальный образ жизни, совершают преступления или пьют, вплоть до депутатов, преподавателей, людей, которые никогда не преступали закон.

В Оренбурге был преподаватель информатики с тремя высшими образованиями Тимур Жумагазеев. Он отдыхал в «Ля ви де Шато». На улице поругался с ресторатором: они потолкались и разошлись. Ресторатор потерял телефон и обратился в полицию.

Нашего заявителя привезли в Дзержинский отдел, а там его встретил один интересный персонаж — опер Эдик. Ему было около двадцати трех лет, но он фигурировал в огромном количестве дел. Он избивал, душил целлофановым пакетом, а это вообще не оставляет следов и  доказать практически невозможно. Это случилось и с Тимуром, его душили пакетом, но он не признался.

В итоге в краже телефона позже признался какой-то студент. Жумагазеев оказался ни при чем. На Эдика возбудили уголовное дело, но Жумагазеев отказался от нашей помощи, когда началась шумиха с иностранными агентами. Что-то у него переклинило на волне ура-патриотических настроений. Эдика посадили, он в 2011 году насмерть задушил задержанного противогазом. Он сейчас сидит, но проходит еще по нескольким делам.

Как видите, совсем разные люди — и зэки, настоящие преступники, и преподаватели. Любой может стать жертвой. Выйдешь на улицу, мимо будет проезжать «бобик». Они посмотрят на тебя и скажут, что похож, поехали с нами. А в отделе полиции им проще тебя ударить, и ты во всем сознаешься.

 

— Вам понятна психология тех, кто пытает задержанных?

— У нас в комитете много бывших сотрудников полиции, прокуратуры, ФСИН или Следственного комитета. Многие говорили, что если бы поработали еще годик, то перестали бы замечать это. Им стало бы наплевать, как опера работают по поручению. Патологоанатом через некоторое время перестает замечать, что работает с трупами, что они когда-то были живыми людьми. Это становится рутиной. С пытками то же самое.

Нам заявители рассказывали, что их приводили в отдел, начинали бить и душить, а в это время пили пиво, водку. Сотрудники понимают, что они поступают неправильно, совершают преступление и начинают глушить совесть. Особенно молодые, когда только приходят в органы. Но потом они смотрят, что старшие так делают и никто никого не наказывает, и втягиваются. После замечают, что если жалобы и есть, то следователь  никогда на тебя дело не возбудит, потому что ты с ним кореш, вы вместе в баню ходите. Прокурор, которого ты видишь каждый день, потому что материалы ему привозишь, тоже прикрывает. Судья видит тебя реже, но с ним следователь о тебе говорит, прокурор о тебе говорит, своего трогать не будет.

Только в последнее время люди стали думать, что человек человеку волк. В начале двухтысячных они воспринимали себя как одну систему. Сейчас если один вляпался, могут быстренько слить и сдать. Они начинают бояться. Заступничество остается, но меньше. Сотрудники тоже понимают, что это внутренняя системная проблема.

— Вас послушаешь, так полицейские — самые страшные существа на планете.

— В семье не без урода, но процент, скажем, шлака низкий. Основная масса не занимается пытками. Силовую работу ведут оперативные сотрудники, уголовного розыска к примеру. Редко бывает, чтобы человека били за то, что он у папы из машины вытащил 5 тысяч рублей, как это было в Саракташе. Это прямо бред. Участковый берет человека, ведет в отдел и бьет шокером в пах — это дикость. В нашей практике такое очень редко. Обычно людей пытают за серьезные преступления, когда есть возможность серьезную палку заработать.

— Правоохранительные органы пытались противодействовать вашей работе?

— Самое активное противодействие было в Чечне: нам сжигали офис, машины, проводили против нас митинги.

— Об этом как раз хотел поговорить. Объясните, зачем правозащитники ездят в Чечню?

— Чечня — это один из регионов России, где пытают людей. Вот и все.

— Но у вас есть командировки в Чечню.

— Были. С 2009 года. Чечня — такой же регион России, как Ямало-Ненецкий автономный округ, Еврейский автономный округ, Оренбургская область. Там пытают, там похищают. Мы можем выехать в тот регион, где есть запрос на нашу помощь. Там, где нет юристов, мы собираем сводные мобильные группы из наших юристов из других городов. Так было и в Чечне.

Мы брали несколько человек, которые имели возможность и время поехать. Нас закидывали на месяц в Чечню, потом мы менялись на другую группу. Так мы существовали семь лет. Когда мы раскопали слишком много информации о том, что местные сотрудники полиции пытают и похищают людей, нас стали не любить и начали вытеснять. Сначала говорили, что мы уроды и шпионы. Потом, когда мы стали наступать на хвост еще сильнее и дела стали расследоваться, а дел было возбуждено много по пыткам (правда, до суда ни одно не дошло), они перешли к действиям.

В 2014 году неизвестные люди сожгли наш офис, их так и не нашли,  в 2015-м нам еще раз разрушили офис и кувалдами разбили машину, и в 2016 году, когда мы проводили пресс-тур для журналистов из России и других стран, на наш автобус напали вооруженные люди, избили журналистов и сожгли машину (в группе находились оренбуржец, правозащитник Комитета против пыток Тимур Рахматулин и шеф-редактор «Эха Москвы в Оренбурге» Максим Курников. —  Прим. ред.) . После этого мы поняли, что пора завязывать. Потому что после избиений обычно убивают.

 

— За последние 5 — 10 лет поменялась ли ситуация с пытками в Оренбургской области?

— Стало меньше заявлений на полицию и больше заявлений на ФСИН. Нам кажется, что это связано с приговорами сотрудникам ФСИН, которые были в последнее время. Заключенные увидели это и стали активнее жаловаться на избиения или плохие условия содержания.

На протяжении трех лет сотрудники Комитета против пыток входили в Общественную наблюдательную комиссию и хорошо себя зарекомендовали. Заключенные поняли, что есть кому жаловаться, появились люди, которые могут помочь. Заявлений о том, что кого-то в городе пытали полицейские, не было уже несколько лет. Такие жалобы приходят из области.

— Недавно появилась информация о самоубийстве в колониях. Сколько было случаев?

— В ИК-4 был один случай — Белоусов, по нему возбудили уголовное дело. На прошлой неделе у нас появилась информация, что то ли год назад, то ли в начале года был еще один повешенный, проверяем. По другим колониям тоже есть случаи. На этой неделе пришла информация, что в ИК-5 умер от передоза и вроде как свидетель по Белоусову. Второй свидетель вроде как упал и ногу сломал.  Вот теперь интересно, сами умерли от передоза и ногу сломали или как.

После случая с тем суицидом всех, кто с ним мог общаться, разбросали по другим колониям области, потому что приехала московская проверка, ОНК, прокуратура, уполномоченный. Но опрашивать было некого, поэтому сказали, что все хорошо. Мы сейчас этих заключенных опрашиваем, следствие по этому делу хорошо работает.

— Как заключенные все это сообщают?

 — По телефону, в социальных сетях, через адвокатов.

— Разве им можно?

— Нельзя, но они говорят. Есть те, кто мне в «Фейсбуке» пишет, фотографии присылает. Тимуру Рахматулину постоянно звонят, даже ночью. Родственники звонят, говорят, сын сидит, сообщает. Друзья приходят, передают.

— УФСИН – структура, изначально закрытая. Как там реагируют на ваши попытки помощи и общения с заключенными?

— В Оренбургской области противодействие началось, когда разворошили гнездо с пытками в тюрьмах (ИК-3, КП-11). Мы тогда активно наезжали на начальника УФСИН Владимира Андреева.

Стали появляться негативные заказные статьи, материалы о том, что мы иностранные агенты и шпионы. Начались проверки нашего финансирования. Трижды нам приходилось закрывать организации, открывать новые, отказываться от иностранных грантов, которые у нас были раньше. Прокуратура проверяла, изымала технику, правда, потом вернула. ФСИН пытался с нами судиться о защите чести и достоинства, но проиграл. Мелкая возня.

Повторюсь, это не Чечня, тебе не будут тут сжигать офис. В других регионах бывали случаи избиений или поджога машин, но это обычно в регионах Кавказа. Здесь такого нет. Но мне кажется, все зависит от того, насколько сильно мы кому-то наступим на мозоль. Пока на наши жалобы приезжали московские проверки, увольняли руководителей следственных органов. С УФСИН был закус, но начальника колонии посадили (экс-начальник КП-11 в Новотроицке Филюс Хусаинов в 2017 году осужден на 7 лет, в 2019-м вышел условно-досрочно. —  Прим. ред.) , Андреев был переведен, а потом отправлен в отставку, потому что руководство ФСИН нас послушало. Пока все тихо. «Лучше худой мир, чем добрая война», вот я сейчас пытаюсь наладить «худой мир».

— Общественная наблюдательная комиссия — это фикция?

— ОНК — очень хороший, действенный механизм. Но когда законодатель понял, какую штуку он создал, решили исправлять. Уничтожать его было нельзя, поэтому из ФСИН поставили туда своих людей. Сейчас во многих регионах в ОНК бывшие силовики, а механизм превратился в мертвый. Примерно это происходит в Оренбурге. Однажды на эфире «Эха Москвы» они спросили: «А что, у нас пытают?» Им говорят, что недавно посадили начальника колонии за пытки. «Никогда не слышали о таком», — ответили они. Мы смотрели их отчеты: мы сходили в колонию, все хорошо, жалоб нет. И так каждый раз: жалоб нет, жалоб нет, жалоб нет.

— ОНК дает возможность попадать в тюрьмы?

— Да. Член ОНК может беспрепятственно попадать в места, где содержатся люди: СИЗО, ИВС, тюрьмы, колонии, психиатрические больницы, отделы полиции. Два члена ОНК могут зайти, попросить документы, изучить, опросить, и тебя не могут выгнать. Это был очень действенный механизм, и когда мои коллеги (Вячеслав Дюндин, Тимур Рахматулин и Альбина Мударисова. — Прим. ред.) состояли в ОНК, очень многим удалось помочь и громкие дела с посадками начались, именно когда работала ОНК.

— Кто определяет состав ОНК?

— Общественная палата России по рекомендации Общественной палаты региона. Членом ОНК может стать любой человек, нужен совсем небольшой пакет документов. Но на последнем отборе в ОНК никого из наших не взяли, потому что сказали, что не знают, кто мы такие. Я подавался в Москве и Нижнем Новгороде с рекомендациями от уполномоченного по правам человека и от Совета по правам человека — не взяли, не прокатило.

— А с уполномоченным по правам человека вы взаимодействуете?

— Мы пытались с ним взаимодействовать, но в основном он занимался пересылкой обращений в другие органы. Единственное, когда было дело об убийстве в орском СИЗО, он провел хорошую проверку. Сейчас я пишу ему обращение. К нам поступило около 10 заявлений на полицию и ФСИН. Если опять начнется пересылка, значит, ничего не изменилось, а если пойдет и проверит, будет очень круто.

— Несколько лет назад в СМИ обсуждалась тема с пытками в колонии в Новотроицке. Тогда журналист спрашивал: а что вообще такого в том, что их бьют, они же убийцы и преступники, зачем их защищать?

— Самое смешное, что у нас сейчас есть, — это количество оправдательных приговоров, которое меньше 1%. Разговор идет о том, что у нас государственная машина якобы не совершает ошибок. Если человек попал в оборот, выбраться практически нереально. Это касается и тех, кто совершал преступления на самом деле, и тех, кто их не совершал. 

Второй момент: люди, которые попали в тюрьму, уже осуждены, они получили наказание, они будут отбывать какое-то время в изоляции от общества, претерпевать другие лишения. Все, что выходит за рамки приговора, — избиения, изнасилования, которые обычно происходят, это не является законным. 

Представьте, сотрудники ФСИН подходят к осужденному и говорят, что теперь он будет рассказывать им о том, что происходит в камере. Тот не обязан этого делать и отказывается. Его избивают или насилуют. Значит, совершено преступление. У нас нельзя насиловать людей, вне зависимости от того, сидят они в тюрьме или нет. И избивать нельзя — это уголовно наказуемо. Понимаете? Нет разницы, в отношении кого преступление совершается, заключенного или свободного человека. В Уголовном кодексе нет уточнения, что бить нельзя никого, кроме… и список: ЛГБТ, заключенные, коммунисты, люди ниже 175 см.

Если мы примем позицию, что тех, кто сидит, избивать можно, то встанет вопрос: а может, еще кого-нибудь можно? Может быть, тогда и людей с зелеными волосами будем избивать? Они мне тоже не нравятся. И кто-то с этим согласится, я уверен. Если мы смиримся с тем, что людей в тюрьмах будут пытать, мы автоматически согласимся еще с чем-нибудь. Это плоды отравленного дерева. Это к вопросу о том, почему вообще людей нельзя пытать.

Даже если допустить, что можно пытать педофилов и террористов, то надо сначала доказать это в суде. А пытают, как правило, в начале расследования, потому что оперативник убежден, что задержанный — террорист. По глазам увидел.

Пытать проще, чем искать свидетелей, проводить экспертизы.

— Без общественного резонанса такие дела доходят до суда?

— Практически никогда. Есть две важные составляющие для успешного завершения дела: очень серьезные травмы (на синяки следователи не обращают внимания) и общественный резонанс. Если есть разрыв прямой кишки или перелом ноги, СМИ пишут об этом деле, шансы возрастают в разы. На все дела, о которых пишут журналисты, обращает внимание управление. Они берут на контроль, и начальники постоянно подчиненных дергают.

То же самое в деле саракташского участкового. Там успели зафиксировать электрометки, а их надо снимать в течение трех суток. К тому же это дело на контроле, а это значит, что начальство постоянно дергает следователя, спрашивает, что он по нему сделал. Тогда следователь начинает шевелиться. Если в информационном пространстве ничего не слышно, то следователь сидит и ничего не делает: его никто не спрашивает, ему не приходят запросы и указания.

Бывает, что до суда доходят дела, которые проходили тихо и без резонанса. Но это, как мне кажется, связано с внутренней палочной системой. Следственному комитету по статье «Превышение должностных полномочий» тоже нужно делать норму.

— На ваш взгляд, реальной динамики нет, не уменьшается количество?

— Не верю, что стали меньше пытать, и не верю, что станут пытать меньше. Я не вижу положительной динамики.  Я думаю, как пытали, так и пытают. Возможно, изменились методы, стало не так много травм. С другой стороны, я смотрю на нынешние заявления: ломают, убивают, используют шокеры, напильники, бутылки. Сейчас, конечно, не так, как в 1930-е годы в ГУЛАГе, когда могли убить в каждом кабинете, но так же жестко, как раньше.

— Как вы думаете, от чего зависит количество пыток в той или иной стране? Какие факторы?

— Я думаю, уровень развития социума, понимание, что хорошо, а что плохо. Его отношение к пыткам, терпимость играют большую роль. Население в России в последнее время стало относиться к этому лояльнее, потому что проблема пыток постоянно на слуху. Пытки становятся обыденностью.

В середине 2000-х или ближе к началу 2010-х новость о пытках была шоком. В отделе полиции «Дальний» в Казани человека изнасиловали бутылкой из-под шампанского — это вызвало огромный резонанс. Но после этой смерти аналогичных случаев было много: с изнасилованием бутылками, карандашами, но резонанса уже не было. Народ «поднаелся».

В странах Европы люди каждую новость воспринимают как что-то неординарное, что-то, с чем нельзя соглашаться. Там любой случай может вывести на улицы тысячи человек. Будут митинги с погромами и столкновениями, летальными исходами. Но заметьте: никто не  вводит новые законы, которые запрещают выходить на улицы. Там это в порядке вещей. А здесь действуют от обратного. Хочешь высказать свое недовольство? На тебе по шапке.

Вчера появилась новость о том, что МВД собирается внести изменение в Закон «О полиции» и ввести запрет на оскорбление сотрудников в Интернете и соцсетях. Даже писать посты с критикой уже будет очень сложно. У нас на митинги выходить нельзя, критиковать нельзя, писать можно только хорошее, а мы будем продолжать пытать.

ТЕКСТ: Влад Фельдман

ФОТО: Светлана Фельдман

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Этот сайт использует Akismet для борьбы со спамом. Узнайте как обрабатываются ваши данные комментариев.


Похожие новости

11-11-2019 11:48
Его планируют открыть по инициативе
10-11-2019 9:47
Известно, что звезда подарила детскому
9-11-2019 11:20
Система мониторинга отслеживает и анализирует
9-11-2019 10:51
Команды встретятся в Ростошах уже
7-11-2019 17:34
Температура воздуха к концу недели
4-11-2019 20:30
Однако до новогодних праздников остается
3-11-2019 15:08
Встреча команд в рамках 15-го
1-11-2019 15:09
Около учебных заведений банально отсутствуют
1-11-2019 12:24
«Оренбург» проиграл «Химкам» со счётом

Также читайте

7-11-2019 11:48
Автором инициативы выступил Александр Шмарин
6-11-2019 17:44
Вячеслав Лабузов сказал, что дома находятся в собственности его дочери
10-11-2019 20:09
12 человек задержаны полицейскими
6-11-2019 12:46
По горячим следам преступника удалось задержать